Как немецкая камбала братьев Гримм стала русской Золотой рыбкой? Сорочинская шапка


Гоголь «Сорочинская ярмарка» – читать онлайн

Николай Васильевич Гоголь

I

Мини нудно в хати жить.Ой вези ж меня из дому,Де багацько грому, грому,Де гопцюют все дивкы,Де гуляют парубки!Из старинной легенды.

 

Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии! Как томительно-жарки те часы, когда полдень блещет в тишине и зное, и голубой, неизмеримый океан, сладострастным куполом нагнувшийся над землею, кажется, заснул, весь потонувши в неге, обнимая и сжимая прекрасную в воздушных объятиях своих! На нем ни облака. В поле ни речи. Все как будто умерло; вверху только, в небесной глубине дрожит жаворонок, и серебряные песни летят по воздушным ступеням на влюбленную землю, да изредка крик чайки или звонкий голос перепела отдается в степи. Лениво и бездумно, будто гуляющие без цели, стоят подоблачные дубы, и ослепительные удары солнечных лучей зажигают целые живописные массы листьев, накидывая на другие темную, как ночь, тень, по которой только при сильном ветре прыщет золото. Изумруды, топазы, яхонты эфирных насекомых сыплются над пестрыми огородами, осеняемыми статными подсолнечниками. Серые скирды сена и золотые снопы хлеба станом располагаются в поле и кочуют по его неизмеримости. Нагнувшиеся от тяжести плодов широкие ветви черешень, слив, яблонь, груш; небо, его чистое зеркало — река в зеленых, гордо поднятых рамах… как полно сладострастия и неги малороссийское лето!

 

«Сорочинская ярмарка». Мюзикл, 2004 г.

 

Такою роскошью блистал один из дней жаркого августа тысячу восемьсот… восемьсот… Да, лет тридцать будет назад тому, когда дорога, верст за десять до местечка Сорочинец, кипела народом, поспешавшим со всех окрестных и дальних хуторов на ярмарку. С утра еще тянулись нескончаемою вереницею чумаки с солью и рыбою. Горы горшков, закутанных в сено, медленно двигались, кажется, скучая своим заключением и темнотою; местами только какая-нибудь расписанная ярко миска или макитра хвастливо выказывалась из высоко взгроможденного на возу плетня и привлекала умиленные взгляды поклонников роскоши. Много прохожих поглядывало с завистью на высокого гончара, владельца сих драгоценностей, который медленными шагами шел за своим товаром, заботливо окутывая глиняных своих щеголей и кокеток ненавистным для них сеном.

 

Гоголь. Сорочинская ярмарка. Аудиокнига

 

Одиноко в стороне тащился истомленными волами воз, наваленный мешками, пенькою, полотном и разною домашнею поклажею, за которым брел, в чистой полотняной рубашке и запачканных полотняных шароварах, его хозяин. Ленивою рукой обтирал он катившийся градом пот с смуглого лица и даже капавший с длинных усов, напудренных тем неумолимым парикмахером, который без зову является и к красавице, и к уроду, и насильно пудрит несколько тысяч уже лет весь род человеческий. Рядом с ним шла привязанная к возу кобыла, смиренный вид которой обличал преклонные лета ее. Много встречных, и особливо молодых парубков, брались за шапку, поравнявшись с нашим мужиком. Однако ж не седые усы и не важная поступь его заставляли это делать; стоило только поднять глаза немного вверх, чтоб увидеть причину такой почтительности: на возу сидела хорошенькая дочка с круглым личиком, с черными бровями, ровными дугами поднявшимися над светлыми карими глазами, с беспечно улыбавшимися розовыми губками, с повязанными на голове красными и синими лентами, которые, вместе с длинными косами и пучком полевых цветов, богатою короною покоились на ее очаровательной головке. Все, казалось, занимало ее; все было ей чудно, ново… и хорошенькие глазки беспрестанно бегали с одного предмета на другой. Как не рассеяться! в первый раз на ярмарке! Девушка в осмнадцать лет в первый раз на ярмарке!… Но ни один из прохожих и проезжих не знал, чего ей стоило упросить отца взять с собою, который и душою рад бы был это сделать прежде, если бы не злая мачеха, выучившаяся держать его в руках так же ловко, как он вожжи своей старой кобылы, тащившейся за долгое служение теперь на продажу. Неугомонная супруга… но мы и позабыли, что и она тут же сидела на высоте воза в нарядной шерстяной зеленой кофте, по которой, будто по горностаевому меху, нашиты были хвостики красного только цвета, в богатой плахте, пестревшей как шахматная доска, и в ситцевом цветном очипке, придававшем какую-то особенную важность ее красному, полному лицу, по которому проскальзывало что-то столь неприятное, столь дикое, что каждый тотчас спешил перенести встревоженный взгляд свой на веселенькое личико дочки.

 

 

Глазам наших путешественников начал уже открываться Псел; издали уже веяло прохладою, которая казалась ощутительнее после томительного, разрушающего жара. Сквозь темно- и светло-зеленые листья небрежно раскиданных по лугу осокоров, берез и тополей засверкали огненные, одетые холодом искры, и река-красавица блистательно обнажила серебряную грудь свою, на которую роскошно падали зеленые кудри дерев. Своенравная, как она в те упоительные часы, когда верное зеркало так завидно заключает в себе ее полное гордости и ослепительного блеска чело, лилейные плечи и мраморную шею, осененную темною, упавшею с русой головы волною, когда с презрением кидает одни украшения, чтобы заменить их другими, и капризам ее конца нет — она почти каждый год переменяет свои окрестности, выбирает себе новый путь и окружает себя новыми, разнообразными ландшафтами. Ряды мельниц подымали на тяжелые колеса свои широкие волны и мощно кидали их, разбивая в брызги, обсыпая пылью и обдавая шумом окрестность. Воз с знакомыми нам пассажирами взъехал в это время на мост, и река во всей красоте и величии, как цельное стекло, раскинулась перед ними. Небо, зеленые и синие леса, люди, возы с горшками, мельницы — все опрокинулось, стояло и ходило вверх ногами, не падая в голубую, прекрасную бездну. Красавица наша задумалась, глядя на роскошь вида, и позабыла даже лущить свой подсолнечник, которым исправно занималась во все продолжение пути, как вдруг слова «ай да дивчина!» поразили слух ее. Оглянувшись, увидела она толпу стоявших на мосту парубков, из которых один, одетый пощеголеватее прочих, в белой свитке и в серой шапке решетиловских смушек, подпершись в бока, молодецки поглядывал на проезжающих. Красавица не могла не заметить его загоревшего, но исполненного приятности лица и огненных очей, казалось, стремившихся видеть ее насквозь, и потупила глаза при мысли, что, может быть, ему принадлежало произнесенное слово. «Славная дивчина! — продолжал парубок в белой свитке, не сводя с нее глаз. — Я бы отдал все свое хозяйство, чтобы поцеловать ее. А вот впереди и дьявол сидит!» Хохот поднялся со всех сторон; но разряженной сожительнице медленно выступавшего супруга не слишком показалось такое приветствие: красные щеки ее превратились в огненные, и треск отборных слов посыпался дождем на голову разгульного парубка:

— Чтоб ты подавился, негодный бурлак! Чтоб твоего отца горшком в голову стукнуло! Чтоб он подскользнулся на льду, антихрист проклятый! Чтоб ему на том свете черт бороду обжег!

— Вишь, как ругается! — сказал парубок, вытаращив на нее глаза, как будто озадаченный таким сильным залпом неожиданных приветствий, — и язык у нее, у столетней ведьмы, не заболит выговорить эти слова.

— Столетней! — подхватила пожилая красавица. — Нечестивец! поди, умойся наперед! Сорванец негодный! Я не видала твоей матери, но знаю, что дрянь! и отец дрянь! и тетка дрянь! Столетней! что у него молоко еще на губах… — Тут воз начал спускаться с мосту, и последних слов уже невозможно было расслушать; но парубок не хотел, кажется, кончить этим: не думая долго, схватил он комок грязи и швырнул вслед за нею. Удар был удачнее, нежели можно было предполагать: весь новый ситцевый очипок забрызган был грязью, и хохот разгульных повес удвоился с новою силой. Дородная щеголиха вскипела гневом; но воз отъехал в это время довольно далеко, и месть ее обратилась на безвинную падчерицу и медленного сожителя, который, привыкнув издавна к подобным явлениям, сохранял упорное молчание и хладнокровно принимал мятежные речи разгневанной супруги. Однако ж, несмотря на это, неутомимый язык ее трещал и болтался во рту до тех пор, пока не приехали они в пригородье к старому знакомому и куму, козаку Цыбуле. Встреча с кумовьями, давно не видавшимися, выгнала на время из головы это неприятное происшествие, заставив наших путешественников поговорить об ярмарке и отдохнуть немного после дальнего пути. 

 

II

Що Боже, ты мiй Господе! чого нема на тiй ярмарци! колеса, скло, деготь, тютюн, ремень, цыбуля, крамари всяки… так, що хоть бы в кешени було рублив и с тридцять, то и тогди б не закупыв усiеи ярмаркы.Из малороссийской комедии.

 

Вам, верно, случалось слышать где-то валящийся, отдаленный водопад, когда встревоженная окрестность полна гула и хаос чудных, неясных звуков вихрем носится перед вами. Не правда ли, не те ли самые чувства мгновенно обхватят вас в вихре сельской ярмарки, когда весь народ срастается в одно огромное чудовище и шевелится всем своим туловищем на площади и по тесным улицам, кричит, гогочет, гремит? Шум, брань, мычание, блеяние, рев — все сливается в один нестройный говор. Волы, мешки, сено, цыганы, горшки, бабы, пряники, шапки — все ярко, пестро, нестройно; мечется кучами и снуется перед глазами. Разноголосные речи потопляют друг друга, и ни одно слово не выхватится, не спасется от этого потопа; ни один крик не выговорится ясно. Только хлопанье по рукам торгашей слышится со всех сторон ярмарки. Ломается воз, звенит железо, гремят сбрасываемые на землю доски, и закружившаяся голова недоумевает, куда обратиться. Приезжий мужик наш с чернобровою дочкой давно уже толкался в народе. Подходил к одному возу, щупал другой, применивался к ценам; а между тем мысли его ворочались безостановочно около десяти мешков пшеницы и старой кобылы, привезенных им на продажу. По лицу его дочки заметно было, что ей не слишком приятно тереться около возов с мукою и пшеницею. Ей бы хотелось туда, где под полотняными ятками нарядно развешаны красные ленты, серьги, оловянные, медные кресты и дукаты. Но и тут, однако ж, она находила себе много предметов для наблюдения: ее смешило до крайности, как цыган и мужик били один другого по рукам, вскрикивая сами от боли; как пьяный жид давал бабе киселя; как поссорившиеся перекупки перекидывались бранью и раками; как москаль, поглаживая одною рукою свою козлиную бороду, другою… Но вот почувствовала она, кто-то дернул ее за шитый рукав сорочки. Оглянулась — и парубок, в белой свитке, с яркими очами, стоял перед нею. Жилки ее вздрогнули, и сердце забилось так, как еще никогда, ни при какой радости, ни при каком горе: и чудно, и любо ей показалось, и сама не могла растолковать, что делалось с нею. «Не бойся, серденько, не бойся! — говорил он ей вполголоса, взявши ее руку, — я ничего не скажу тебе худого!» — «Может быть, это и правда, что ты ничего не скажешь худого! — подумала про себя красавица, — только мне чудно… верно, это лукавый! Сама, кажется, знаешь, что не годится так… а силы недостает взять от него руку». Мужик оглянулся и хотел что-то промолвить дочери, но в стороне послышалось слово: пшеница. Это магическое слово заставило его, в ту же минуту, присоединиться к двум громко разговаривающим негоциантам, и приковавшегося к ним внимания уже ничто не в состоянии было развлечь. Вот что говорили негоцианты о пшенице:

III

 

Чи бачишь вин якый парныще?На свити трохы есть такых.Сывуху так, мов брагу, хлыще!Котляревский. Энеида

 

— Так ты думаешь, земляк, что плохо пойдет наша пшеница? — говорил человек, с вида похожий на заезжего мещанина, обитателя какого-нибудь местечка, в пестрядевых, запачканных дегтем и засаленных шароварах, другому в синей, местами уже с заплатами, свитке и с огромною шишкою на лбу.

— Да думать нечего тут; я готов вскинуть на себя петлю и болтаться на этом дереве, как колбаса пред Рождеством на хате, если мы продадим хоть одну мерку.

— Кого ты, земляк, морочишь? Привозу ведь, кроме нашего, нет вовсе, — возразил человек в пестрядевых шароварах. «Да, говорите себе, что хотите, — думал про себя отец нашей красавицы, не пропускавший ни одного слова из разговора двух негоциантов, — а у меня десять мешков есть в запасе».

— То-то и есть, что если где замешалась чертовщина, то ожидай столько проку, сколько от голодного москаля, — значительно сказал человек с шишкою на лбу.

— Какая чертовщина? — подхватил человек в пестрядевых шароварах.

— Слышал ли ты, что поговаривают в народе? — продолжал с шишкою на лбу, наводя на него искоса свои угрюмые очи.

— Ну!

— Ну, то-то ну! Заседатель, чтоб ему не довелось обтирать губ после панской сливянки, отвел для ярмарки проклятое место, на котором, хоть тресни, ни зерна не спустишь. Видишь ли ты тот старый, развалившийся сарай, что вон-вон стоит под горою? — (Тут любопытный отец нашей красавицы подвинулся еще ближе и весь превратился, казалось, во внимание.) — В том сарае то и дело, что водятся чертовские шашни; и ни одна ярмарка на этом месте не проходила без беды. Вчера волостной писарь проходил поздно вечером, только глядь — в слуховое окно выставилось свиное рыло и хрюкнуло так, что у него мороз подрал по коже; того и жди, что опять покажется красная свитка !

— Что ж это за красная свитка ?

Тут у нашего внимательного слушателя волосы поднялись дыбом; со страхом оборотился он назад и увидел, что дочка его и парубок спокойно стояли, обнявшись и напевая друг другу какие-то любовные сказки, позабыв про все находящиеся на свете свитки. Это разогнало его страх и заставило обратиться к прежней беспечности.

— Эге, ге, ге, земляк! да ты мастер, как вижу, обниматься! Черт меня возьми, если я не на четвертый только день после свадьбы выучился обнимать покойную свою Хвеську, да и то спасибо куму: бывши дружкою , уже надоумил.

Парубок заметил тот же час, что отец его любезной не слишком далек, и в мыслях принялся строить план, как бы склонить его в свою пользу. «Ты, верно, человек добрый, не знаешь меня, а я тебя тотчас узнал».

— Может и узнал.

— Если хочешь, и имя, и прозвище, и всякую всячину расскажу: тебя зовут Солопий Черевик.

— Так, Солопий Черевик.

— А вглядись-ко хорошенько: не узнаешь ли меня?

— Нет, не познаю. Не во гнев будь сказано, на веку столько довелось наглядеться рож всяких, что черт их и припомнит всех!

— Жаль же, что ты не припомнишь Голопупенкова сына!

— А ты будто Охримов сын?

— А кто ж? Разве один только лысый дидько, если не он.

Тут приятели побрались за шапки, и пошло лобызание; наш Голопупенков сын, однако ж, не теряя времени, решился в ту же минуту осадить нового своего знакомого.

— Ну, Солопий, вот как видишь, я и дочка твоя полюбили друг друга так, что хоть бы и навеки жить вместе.

— Что ж, Параска, — сказал Черевик, оборотившись и смеясь к своей дочери, — может, и в самом деле, чтобы уже, как говорят, вместе и того… чтобы и паслись на одной траве! Что? по рукам? А ну-ка, новобранный зять, давай могарычу! — и все трое очутились в известной ярмарочной ресторации — под яткою у жидовки, усеянною многочисленной флотилией сулей, бутылей, фляжек всех родов и возрастов. — Эй, хват! за это люблю! — говорил Черевик, немного подгулявши и видя, как нареченный зять его налил кружку, величиною с полкварты, и, нимало не поморщившись, выпил до дна, хватив потом ее вдребезги. — Что скажешь, Параска? Какого я жениха тебе достал! Смотри, смотри: как он молодецки тянет пенную!.. — и, посмеиваясь и покачиваясь, побрел он с нею к своему возу, а наш парубок отправился по рядам с красными товарами, в которых находились купцы даже из Гадяча и Миргорода — двух знаменитых городов Полтавской губернии, — выглядывать получшую деревянную люльку в медной щегольской оправе, цветистый по красному полю платок и шапку для свадебных подарков тестю и всем, кому следует. 

 

IV

Хоть чоловикам не онее,Да коли жинци бачишь, тее,Так треба угодыты…Котляревский

 

— Ну жинка! а я нашел жениха дочке!

— Вот, как раз до того теперь, чтобы женихов отыскивать. Дурень, дурень! тебе, верно, и на роду написано остаться таким! Где ж таки ты видел, где ж таки ты слышал, чтобы добрый человек бегал теперь за женихами? Ты подумал бы лучше, как пшеницу с рук сбыть; хорош должен быть и жених там! Думаю, оборваннейший из всех голодрабцев.

— Э, как бы не так, посмотрела бы ты, что там за парубок! Одна свитка больше стоит, чем твоя зеленая кофта и красные сапоги. А как сивуху важно дует… Черт меня возьми вместе с тобою, если я видел на веку своем, чтобы парубок духом вытянул полкварты, не поморщившись.

— Ну, так: ему если пьяница, да бродяга, так и его масти. Бьюсь об заклад, если это не тот самый сорванец, который увязался за нами на мосту. Жаль, что до сих пор он не попадется мне: я бы дала ему знать.

— Что ж, Хивря, хоть бы и тот самый; чем же он сорванец?

— Э! чем же он сорванец! Ах, ты безмозглая башка! слышишь! чем же он сорванец! Куда же ты запрятал дурацкие глаза свои, когда проезжали мы мельницы; ему хоть бы тут же, перед его запачканным в табачище носом, нанесли жинке его бесчестье, ему бы и нуждочки не было.

— Все однако же я не вижу в нем ничего худого; парень хоть куда! Только разве, что заклеил на миг образину твою навозом.

— Эге! да ты, как я вижу, слова не дашь мне выговорить! А что это значит? Когда это бывало с тобою? Верно, успел уже хлебнуть, не продавши ничего…

Тут Черевик наш заметил и сам, что разговорился чересчур, и закрыл в одно мгновение голову свою руками, предполагая без сомнения, что разгневанная сожительница не замедлит вцепиться в его волосы своими супружескими когтями. «Туда к черту! Вот тебе и свадьба! — думал он про себя, уклоняясь от сильно наступавшей супруги. — Придется отказать доброму человеку ни за что, ни про что. Господи, Боже мой, за что такая напасть на нас, грешных! и так много всякой дряни на свете, а Ты еще и жинок наплодил!»

V

Не хилися явороньку,Ще ты зелененький;Не журыся козаченьку,Ще ти молоденький!Малоросс. песня

 

Рассеянно глядел парубок в белой свитке, сидя у своего воза, на глухо шумевший вокруг него народ. Усталое солнце уходило от мира, спокойно пропылав свой полдень и утро; и угасающий день пленительно и ярко румянился. Ослепительно блистали верхи белых шатров и яток, осененные каким-то едва приметным огненно-розовым светом. Стекла наваленных кучами оконниц горели; зеленые фляшки и чарки на столах у шинкарок превратились в огненные; горы дынь, арбузов и тыкв казались вылитыми из золота и темной меди. Говор приметно становился реже и глуше, и усталые языки перекупок, мужиков и цыган ленивее и медленнее поворачивались. Где-где начинал сверкать огонек, и благовонный пар от варившихся галушек разносился по утихавшим улицам. «О чем загорюнился, Грицько? — вскричал высокий загоревший цыган, ударив по плечу нашего парубка. — Что ж, отдавай волы за двадцать!»

— Тебе бы все волы, да волы. Вашему племени все бы корысть только. Поддеть, да обмануть доброго человека.

— Тьфу, дьявол! да тебя не на шутку забрало. Уж не с досады ли, что сам навязал себе невесту?

— Нет, это не по-моему; я держу свое слово; что раз сделал, тому и навеки быть. А вот у хрыча Черевика нет совести, видно, и на полшеляга: сказал, да и назад… Ну, его и винить нечего, он пень, да и полно. Все это штуки старой ведьмы, которую мы сегодня с хлопцами на мосту ругнули на все бока! Эх, если бы я был царем или паном великим, я бы первый перевешал всех тех дурней, которые позволяют себя седлать бабам…

— А спустишь волов за двадцать, если мы заставим Черевика отдать нам Параску?

В недоумении посмотрел на него Грицько. В смуглых чертах цыгана было что-то злобное, язвительное, низкое и вместе высокомерное: человек, взглянувший на него, уже готов был сознаться, что в этой чудной душе кипят достоинства великие, но которым одна только награда есть на земле — виселица. Совершенно провалившийся между носом и острым подбородком рот, вечно осененный язвительною улыбкой, небольшие, но живые, как огонь, глаза и беспрестанно меняющиеся на лице молнии предприятий и умыслов — все это как будто требовало особенного, такого же странного для себя костюма, какой именно был тогда на нем. Этот темно-коричневый кафтан, прикосновение к которому, казалось, превратило бы его в пыль; длинные, валившиеся по плечам охлопьями черные волосы; башмаки, надетые на босые, загорелые ноги, — все это, казалось, приросло к нему и составляло его природу. «Не за двадцать, а за пятнадцать отдам, если не солжешь только!» — отвечал парубок, не сводя с него испытательных очей.

— За пятнадцать? ладно! Смотри же, не забывай: за пятнадцать! Вот тебе и синица в задаток!

— Ну, а если солжешь?

— Солгу — задаток твой!

— Ладно! Ну, давай же по рукам!

— Давай!

VI

От бида, Роман иде, от тепер, як раз, надсадыть мене бебехив, да и вам, пане Хомо, не без лыха буде.Из малоросc. комедии

 

— Сюда, Афанасий Иванович! Вот тут плетень пониже, поднимайте ногу, да не бойтесь: дурень мой отправился на всю ночь с кумом под возы, чтоб москали на случай не подцепили чего. — Так грозная сожительница Черевика ласково ободряла трусливо лепившегося около забора поповича, который поднялся скоро на плетень и долго стоял в недоумении на нем, будто длинное, страшное привидение, измеривая оком, куда бы лучше спрыгнуть, и наконец с шумом обрушился в бурьян.

— Вот беда! Не ушиблись ли вы, не сломили ли еще, Боже оборони, шеи? — лепетала заботливая Хивря.

— Тс! ничего, ничего, любезнейшая Хавронья Никифоровна! — болезненно и шепотно произнес попович, подымаясь на ноги, — выключая только уязвления со стороны крапивы, сего змиеподобного злака, по выражению покойного отца протопопа.

— Пойдемте же теперь в хату; там никого нет. А я думала было уже, Афанасий Иванович, что к вам болячка или соняшница пристала. Нет, да и нет. Каково же вы поживаете? Я слыхала, что пан-отцу перепало теперь не мало всякой всячины!

— Сущая безделица, Хавронья Никифоровна; батюшка всего получил за весь пост мешков пятнадцать ярового, проса мешка четыре, кнышей с сотню, а кур, если сосчитать, то не будет и пятидесяти штук, яйца же большею частию протухлые. Но воистину сладостные приношения, сказать примерно, единственно от вас предстоит получить, Хавронья Никифоровна! — продолжал попович, умильно поглядывая на нее и подсовываясь поближе.

— Вот вам и приношение, Афанасий Иванович! — проговорила она, ставя на стол миски и жеманно застегивая свою, будто ненарочно расстегнувшуюся, кофту, — вареники, галушечки пшеничные, пампушечки, товченички!

— Бьюсь об заклад, если это сделано не хитрейшими руками из всего Евина рода! — сказал попович, принимаясь за товченички и подвигая другою рукою вареники. — Однако ж, Хавронья Никифоровна, сердце мое жаждет от вас кушанья послаще всех пампушечек и галушечек.

— Вот я уже и не знаю, какого вам еще кушанья хочется, Афанасий Иванович! — отвечала дородная красавица, притворяясь непонимающею.

— Разумеется, любви вашей, несравненная Хавронья Никифоровна! — шепотом произнес попович, держа в одной руке вареник, а другою обнимая широкий стан ее.

— Бог знает, что вы выдумаете, Афанасий Иванович! — сказала Хивря, стыдливо потупив глаза свои. — Чего доброго! вы, пожалуй, затеете еще целоваться!

— Насчет этого я вам скажу хоть бы и про себя, — продолжал попович, — в бытность мою, примерно сказать, еще в бурсе, вот, как теперь помню… — Тут послышался на дворе лай и стук в ворота. Хивря поспешно выбежала и возвратилась вся побледневшая. «Ну, Афанасий Иванович! мы попались с вами; народу стучится куча, и мне почудился кумов голос…». — Вареник остановился в горле поповича… Глаза его выпялились, как будто какой-нибудь выходец с того света только что сделал ему перед сим визит свой. — «Полезайте сюда!» — кричала испуганная Хивря, указывая на положенные под самым потолком на двух перекладинах доски, на которых была навалена разная домашняя рухлядь. Опасность придала духу нашему герою. Опамятовавшись немного, вскочил он на лежанку и полез оттуда осторожно на доски. А Хивря побежала без памяти к воротам, потому что стук повторялся в них с бо́льшею силою и нетерпением.

VII

Да тут чудасiя, мосьпане!Из малоросс. комедии

 

На ярмарке случилось странное происшествие: все наполнилось слухом, что где-то между товаром показалась красная свитка . Старухе, продававшей бублики, почудился сатана, в образине свиньи, который беспрестанно наклонялся над возами, как будто искал чего. Это быстро разнеслось по всем углам уже утихнувшего табора; и все считали преступлением не верить, несмотря на то, что продавица бубликов, которой подвижная лавка была рядом с яткою шинкаря, раскланивалась весь день без надобности и писала ногами совершенное подобие своего лакомого товара. K этому присоединились еще увеличенные вести о чуде, виденном волостным писарем в развалившемся сарае, так что к ночи все теснее жались друг к другу; спокойствие разрушилось, и страх мешал всякому сомкнуть глаза свои; а те, которые были не совсем храброго десятка и запаслись ночлегами в избах, убрались домой. К числу последних принадлежал и Черевик с кумом и дочкою, которые вместе с напросившимися к ним в хату гостьми произвели сильный стук, так перепугавший нашу Хиврю. Кýма уже немного поразобрало. Это можно было видеть из того, что он два раза проехал с своим возом по двору, покамест нашел хату. Гости тоже были в веселом расположении духа и без церемонии вошли прежде самого хозяина. Супруга нашего Черевика сидела, как на иголках, когда принялись они шарить по всем углам хаты. «Что, кумá! — вскричал вошедший кум, — тебя все еще трясет лихорадка?» — «Да, нездоровится», — отвечала Хивря, беспокойно поглядывая на накладенные под потолком доски. «А ну, жена, достань-ка там в возу баклажку! — говорил кум приехавшей с ним жене, — мы черпнем ее с добрыми людьми, а то проклятые бабы понапугали нас так, что и сказать стыдно. Ведь мы, ей-богу, братцы, по пустякам проехали сюда! — продолжал он, прихлебывая из глиняной кружки. — Я тут же ставлю новую шапку, если бабам не вздумалось посмеяться над нами. Да хоть бы и в самом деле сатана: что сатана? Плюйте ему на голову! Хоть бы сию же минуту вздумалось ему стать, вот здесь, например, передо мною: будь я собачий сын, если не поднес бы ему дулю под самый нос!» — «Отчего же ты вдруг побледнел весь?» — закричал один из гостей, превышавший всех головою и старавшийся всегда выказывать себя храбрецом. «Я… Господь с вами! приснилось!» Гости усмехнулись. Довольная улыбка показалась на лице речистого храбреца. «Куда теперь ему побледнеть! — подхватил другой, — щеки у него расцвели, как мак; теперь он не цыбуля, а буряк — или лучше, как та красная свитка, которая так напугала людей». Баклажка прокатилася по столу и сделала гостей еще веселее прежнего. Тут Черевик наш, которого давно мучила красная свитка и не давала ни на минуту покою любопытному его духу, приступил к куму. «Скажи, будь ласков, кум! вот прошусь, да и не допрошусь истории про эту проклятую свитку».

— Э, кум! оно бы не годилось рассказывать на ночь; да разве уже для того, чтобы угодить тебе и добрым людям (при сем обратился он к гостям), которым, я примечаю, столько же, как и тебе, хочется узнать про эту диковину. Ну, быть так. Слушайте ж! — Тут он почесал плеча, утерся полою, положил обе руки на стол и начал:

— Раз, за какую вину, ей-богу, уже и не знаю, только выгнали одного черта из пекла.

— Как же, кум? — прервал Черевик, — как же могло это статься, чтобы черта выгнали из пекла?

— Что ж делать, кум? выгнали, да и выгнали, как собаку мужик выгоняет из хаты. Может быть, на него нашла блажь сделать какое-нибудь доброе дело, ну, и указали двери. Вот, черту бедному так стало скучно, так скучно по пекле, что хоть до петли. Что делать? Давай с горя пьянствовать. Угнездился в том самом сарае, который, ты видел, развалился под горою, и мимо которого ни один добрый человек не пройдет теперь, не оградив наперед себя крестом святым, и стал черт такой гуляка, какого не сыщешь между парубками. С утра до вечера, то и дело, что сидит в шинке!..

Тут опять строгий Черевик прервал нашего рассказчика: «Бог знает, что говоришь ты, кум! Как можно, чтобы черта впустил кто-нибудь в шинок? Ведь у него же есть, слава Богу, и когти на лапах, и рожки на голове».

— Вот то-то и штука, что на нем была шапка и рукавицы. Кто его распознает? Гулял, гулял — наконец пришлось до того, что пропил все, что имел с собою. Шинкарь долго верил, потом и перестал. Пришлось черту заложить красную свитку свою, чуть ли не в треть цены, жиду, шинковавшему тогда на Сорочинской ярмарке; заложил и говорит ему: «Смотри, жид, я приду к тебе за свиткой ровно через год: береги ее!» — и пропал, как будто в воду. Жид рассмотрел хорошенько свитку: сукно такое, что и в Миргороде не достанешь! а красный цвет горит, как огонь, так что не нагляделся бы! Вот жиду показалось скучно дожидаться срока. Почесал себе песики, да и содрал с какого-то приезжего пана мало не пять червонцев. О сроке жид и позабыл было совсем. Как вот раз, под вечерок, приходит какой-то человек: «ну, жид, отдавай свитку мою!» Жид сначала было и не познал, а после как разглядел, так и прикинулся, будто в глаза не видал: «какую свитку? у меня нет никакой свитки! я знать не знаю твоей свитки!» Тот, глядь, и ушел; только к вечеру, когда жид, заперши свою конуру и пересчитавши по сундукам деньги, накинул на себя простыню и начал по-жидовски молиться Богу — слышит шорох… глядь — во всех окнах повыставлялись свиные рыла…

Тут в самом деле послышался какой-то неясный звук, весьма похожий на хрюканье свиньи; все побледнели… Пот выступил на лице рассказчика.

— Что? — произнес в испуге Черевик.

— Ничего!.. — отвечал кум, трясясь всем телом.

— Ась! — отозвался один из гостей.

— Ты сказал…

— Нет!

— Кто ж это хрюкнул?

— Бог знает, чего мы переполошились! Никого нет! — Все боязливо стали осматриваться вокруг и начали шарить по углам. Хивря была ни жива, ни мертва. — Эх вы, бабы! бабы! — произнесла она громко, — вам ли козаковать, и быть мужьями! Вам бы веретено в руки, да посадить за гребень! Один кто-нибудь, может, прости Господи… Под кем-нибудь скамейка заскрыпела, а все и метнулись, как полуумные! — Это привело в стыд наших храбрецов и заставило их ободриться; кум хлебнул из кружки и начал рассказывать далее: «Жид обмер; однако ж свиньи, на ногах, длинных, как ходули, повлезали в окна и мигом оживили его плетеными тройчатками, заставя плясать его повыше вот этого сволока. Жид в ноги, признался во всем… Только свитки нельзя уже было воротить скоро. Пана обокрал на дороге какой-то цыган и продал свитку перекупке; та привезла ее снова на Сорочинскую ярмарку, но с тех пор уже никто ничего не стал покупать у ней. Перекупка дивилась, дивилась и наконец смекнула: верно, виною всему красная свитка. Недаром, надевая ее, чувствовала, что ее все давит что-то. Не думая, не гадая долго, бросила в огонь — не горит бесовская одежда! Э, да это чертов подарок! Перекупка умудрилась и подсунула в воз одному мужику, вывезшему продавать масло. Дурень и обрадовался; только масла никто и спрашивать не хочет. Эх, недобрые руки подкинули свитку! Схватил секиру и изрубил ее в куски; глядь — и лезет один кусок к другому, и снова целая свитка. Перекрестившись, хватил секирою в другой раз, куски разбросал по всему месту и уехал. Только с тех пор каждый год, и как раз во время ярмарки, черт с свиною личиною ходит по всей площади, хрюкает и подбирает куски своей свитки. Теперь, говорят, одного только левого рукава недостает ему. Люди с тех пор открещиваются от того места, и вот уже будет лет с десяток, как не было на нем ярмарки. Да нелегкая дернула теперь заседателя о…». Другая половина слова замерла на устах рассказчика:

Окно брякнуло с шумом; стекла, звеня, вылетели вон, и страшная свиная рожа выставилась, поводя очами, как будто спрашивая: а что вы тут делаете, добрые люди?

VIII

…Пиджав хвист, мов собака,Мов Каин затрусывсь увесь;Из носа потекла табака.Котляревский. Энеида

 

Ужас оковал всех, находившихся в хате. Кум с разинутым ртом превратился в камень. Глаза его выпучились, как будто хотели выстрелить; разверстые пальцы остались неподвижными на воздухе. Высокий храбрец, в ничем не победимом страхе, подскочил под потолок и ударился головою об перекладину; доски посунулись, и попович с громом и треском полетел на землю. «Ай! ай! ай!» — отчаянно закричал один, повалившись на лавку в ужасе и болтая на ней руками и ногами. — «Спасайте!» — горланил другой, закрывшись тулупом. Кум, выведенный из своего окаменения вторичным испугом, пополз в судорогах под подол своей супруги. Высокий храбрец полез в печь, несмотря на узкое отверстие, и сам задвинул себя заслонкою. А Черевик, как будто облитый горячим кипятком, схвативши на голову горшок, вместо шапки, бросился к дверям и, как полуумный, бежал по улицам, не видя земли под собою; одна усталость только заставила его уменьшить немного скорость бега. Сердце его колотилось, как мельничная ступа, пот лил градом. В изнеможении готов уже был он упасть на землю, как вдруг послышалось ему, что сзади кто-то гонится за ним… Дух у него занялся… «Черт! черт!» — кричал он без памяти, утрояя силы, и чрез минуту без чувств повалился на землю. «Черт! черт!» — кричало вслед за ним, и он слышал только, как что-то с шумом ринулось на него. Тут память от него улетела, и он, как страшный жилец тесного гроба, остался нем и недвижим посреди дороги.

IX

Ще спероди, и так, и так;А сзади, ей же ей, на чорта!Из простонародн. сказки

 

— Слышишь, Влас! — говорил, приподнявшись, один из толпы спавшего на улице народа, — возле нас кто-то помянул черта!

— Мне какое дело? — проворчал, потягиваясь, лежавший возле него цыган, — хоть бы и всех своих родичей помянул.

— Но ведь так закричал, как будто давят его!

— Мало ли чего человек не соврет спросонья!

— Воля твоя, хоть посмотреть нужно; а выруби-ка огня! — Другой цыган, ворча про себя, поднялся на ноги; два раза осветил себя искрами, будто молниями, раздул губами трут и с каганцем в руках, обыкновенною малороссийскою светильнею, состоящею из разбитого черепка, налитого бараньим жиром, — отправился, освещая дорогу. «Стой; здесь лежит что-то: свети сюда!»

Тут пристало к ним еще несколько человек.

— Что лежит, Влас?

— Так, как будто бы два человека: один на верху, другой на низу; который из них черт, уже и не распознаю!

— А кто наверху?

— Баба!

— Ну, вот, это ж-то и есть черт! — Всеобщий хохот разбудил почти всю улицу.

— Баба взлезла на человека; ну, верно, баба эта знает, как ездить! — говорил один из окружавшей толпы.

— Смотрите, братцы! — говорил другой, поднимая черепок из горшка, которого одна только уцелевшая половина держалась на голове Черевика, — какую шапку надел на себя этот добрый молодец! — Увеличившийся шум и хохот заставили очнуться наших мертвецов, Солопия и его супругу, которые, полные прошедшего испуга, долго глядели в ужасе неподвижными глазами на смуглые лица цыган. Озаряясь светом, неверно и трепетно горевшим, они казались диким сонмищем гномов, окруженных тяжелым подземным паром, в мраке непробудной ночи.

X

Цур тоби, пек тоби, сатаныньське наваждение!Из малоросc. комедии

 

Свежесть утра веяла над пробудившимися Сорочинцами. Клубы дыму со всех труб понеслись навстречу показавшемуся солнцу. Ярмарка зашумела. Овцы заблеяли, лошади заржали; крик гусей и торговок понесся снова по всему табору — и страшные толки про красную свитку , наведшие такую робость на народ, в таинственные часы сумерек, исчезли с появлением утра. Зевая и потягиваясь, дремал Черевик у кума, под крытым соломою сараем, вместе с волами, мешками муки и пшеницы, и, кажется, вовсе не имел желания расстаться с своими грезами, как вдруг услышал голос, так же знакомый, как убежище лени — благословенная печь его хаты или шинок дальней родички, находившийся не далее десяти шагов от его порога. «Вставай, вставай!» — дребезжала на ухо нежная супруга, дергая его изо всей силы за руку. Черевик, вместо ответа, надул щеки и начал болтать руками, подражая барабанному бою.

— Сумасшедший! — закричала она, уклоняясь от замашки рук его, которою он чуть было не задел ее по лицу. Черевик поднялся, протер немного глаза и посмотрел вокруг: «Враг меня возьми, если мне, голубко, не представилась твоя рожа барабаном, на котором меня заставили выбивать зорю, словно москаля, те самые свиные рожи, от которых, как говорит кум…» — «Полно, полно тебе чепуху молоть! Ступай, веди скорей кобылу на продажу. Смех, право, людям: приехали на ярмарку и хоть бы горсть пеньки продали…»

— Как же, жинка, — подхватил Солопий, — с нас ведь теперь смеяться будут.

— Ступай! ступай! с тебя и без того смеются!

— Ты видишь, что я еще не умывался, — продолжал Черевик, зевая и почесывая спину и стараясь между прочим выиграть время для своей лени.

— Вот некстати пришла блажь быть чистоплотным! Когда это за тобою водилось? Вот рушник, оботри свою маску… — Тут схватила она что-то свернутое в комок — и с ужасом отбросила от себя: это был красный обшлаг свитки!

— Ступай, делай свое дело, — повторила она, собравшись с духом, своему супругу, видя, что у него страх отнял ноги и зубы колотились один об другой.

«Будет продажа теперь! — ворчал он сам себе, отвязывая кобылу и ведя ее на площадь. — Недаром, когда я сбирался на эту проклятую ярмарку, на душе было так тяжело, как будто кто взвалил на тебя дохлую корову, и волы два раза сами поворачивали домой. Да чуть ли еще, как вспомнил я теперь, не в понедельник мы выехали. Ну, вот и зло все!.. Неугомонен и черт проклятой: носил бы уже свитку без одного рукава; так нет, нужно же добрым людям не давать покою. Будь, примерно, я черт, — чего оборони Боже: стал ли бы я таскаться ночью за проклятыми лоскутьями?»

Тут философствование нашего Черевика прервано было толстым и резким голосом. Пред ним стоял высокий цыган: «Что продаешь, добрый человек?» Продавец помолчал, посмотрел на него с ног до головы и сказал с спокойным видом, не останавливаясь и не выпуская из рук узды:

— Сам видишь, что продаю!

— Ремешки? — спросил цыган, поглядывая на находившуюся в руках его узду.

— Да, ремешки, если только кобыла похожа на ремешки.

— Однако ж, черт возьми, земляк, ты, видно, ее соломою кормил!

— Соломою? — Тут Черевик хотел было потянуть узду, чтобы провести свою кобылу и обличить во лжи бесстыдного поносителя, но рука его с необыкновенною легкостью ударилась в подбородок. Глянул — в ней перерезанная узда и к узде привязанный — о ужас! волосы его поднялись горою! — кусок красного рукава свитки !.. Плюнув, крестясь и болтая руками, побежал он от неожиданного подарка и, быстрее молодого парубка, пропал в толпе.

XI

За мое ж жито, та мене и побыто.Пословица

 

— Лови! лови его! — кричало несколько хлопцев, в тесном конце улицы, и Черевик почувствовал себя вдруг схваченным дюжими руками.

— Вязать его! это тот самый, который украл у доброго человека кобылу.

— Господь с вами! за что вы меня вяжете?

— Он же и спрашивает! А за что ты украл кобылу у приезжего мужика, Черевика?

— С ума спятили вы, хлопцы! Где видано, чтобы человек сам у себя крал что-нибудь?

— Старые штуки! старые штуки! Зачем бежал ты во весь дух, как будто бы сам сатана за тобою по пятам гнался?

— Поневоле побежишь, когда сатанинская одежда…

— Э, голубчик! обманывай других этим; будет еще тебе от заседателя за то, чтобы не пугал чертовщиною людей.

— Лови! лови его! — послышался крик на другом конце улицы, — вот он, вот беглец! — и глазам нашего Черевика представился кум, в самом жалком положении, с заложенными назад руками, ведомый несколькими хлопцами. «Чудеса завелись! — говорил один из них, — послушали бы вы, что рассказывает этот мошенник, которому стоит только заглянуть в лицо, чтобы увидеть вора, когда стали спрашивать, от чего бежал он, как полуумный. Полез, говорит, в карман понюхать табаку и, вместо тавлинки, вытащил кусок чертовой свитки , от которой вспыхнул красный огонь, а он давай Бог ноги!»

— Эге, ге! да это из одного гнезда обе птицы! Вязать их обоих вместе!

XII

«Чым, люди добри, так оце я провинывся?За що глузуете?» — сказав наш неборак,«За що знущаетесь вы надо мною так?За що, за що?» — сказав, тай попустив патiоки,Патiоки гирких слез, узявшися за боки.Артемовский-Гулак. Пан та собака

 

— Может, и в самом деле, кум, ты подцепил что-нибудь? — спросил Черевик, лежа связанный вместе с кумом, под соломенною яткой.

— И ты туда же, кум! Чтобы мне отсохнули руки и ноги, если что-нибудь когда-либо крал, выключая разве вареники с сметаною у матери, да и то еще, когда мне было лет десять отроду.

— За что же это, кум, на нас напасть такая? Тебе еще ничего; тебя винят по крайней мере за то, что у другого украл; за что же мне, несчастливцу, недобрый поклеп такой: будто у самого себя стянул кобылу. Видно, нам, кум, на роду уже написано не иметь счастья!

«Горе нам, сиротам бедным!» Тут оба кума принялись всхлипывать навзрыд. «Что с тобою, Солопий? — сказал вошедший в это время Грицько. — Кто это связал тебя?»

— А! Голопупенко, Голопупенко! — закричал, обрадовавшись, Солопий. — Вот, это тот самый, кум, об котором я говорил тебе. Эх, хват! вот, Бог убей меня на этом месте, если не высуслил при мне кухоль мало не с твою голову, и хоть бы раз поморщился.

— Что ж ты, кум, так не уважил такого славного парубка?

— Вот, как видишь, — продолжал Черевик, оборотясь к Грицьку, — наказал Бог, видно, за то, что провинился перед тобою. Прости, добрый человек! Ей-богу, рад бы был сделать все для тебя… Но что прикажешь? В старухе дьявол сидит!

— Я не злопамятен, Солопий. Если хочешь, я освобожу тебя! — Тут он мигнул хлопцам, и те же самые, которые сторожили его, кинулись развязывать. — За то и ты делай как нужно: свадьбу! — да и попируем так, чтобы целый год болели ноги от гопака.

— Добре! от добре! — сказал Солопий, хлопнув руками. — Да мне так теперь сделалось весело, как будто мою старуху москали увезли. Да что думать: годится, или не годится так — сегодня свадьбу, да и концы в воду!

— Смотри ж, Солопий: через час я буду к тебе; а теперь ступай домой: там ожидают тебя покупщики твоей кобылы и пшеницы!

— Как! разве кобыла нашлась?

— Нашлась!

Черевик от радости стал неподвижен, глядя вслед уходившему Грицьку.

— Что, Грицько, худо мы сделали свое дело? — сказал высокий цыган спешившему парубку. — Волы ведь мои теперь?

— Твои! твои!

XIII

Не бийся, матинко, не бийся,В червоные чобитки обуйся,Топчи ворогиПид ноги;Щоб твои подкивкиБрязчали!Щоб твои ворогиМовчали!Свадебная песня

 

Подперши локтем хорошенький подбородок свой, задумалась Параска, одна, сидя в хате. Много грез обвивалось около русой головы. Иногда вдруг легкая усмешка трогала ее алые губки, и какое-то радостное чувство подымало темные ее брови; то снова облако задумчивости опускало их на карие, светлые очи. «Ну, что, если не сбудется то, что говорил он? — шептала она с каким-то выражением сомнения. — Ну, что, если меня не выдадут? если… Нет, нет; этого не будет! Мачеха делает все, что ей ни вздумается; разве и я не могу делать того, что мне вздумается? Упрямства-то и у меня достанет. Какой же он хороший! как чудно горят его черные очи! как любо говорит он: Парасю, голубко ! как пристала к нему белая свитка! еще бы пояс поярче!.. пускай, уже правда, я ему вытку, как перейдем жить в новую хату. Не подумаю без радости, — продолжала она, вынимая из пазухи маленькое зеркало, обклеенное красною бумагою, купленное ею на ярмарке, и глядясь в него с тайным удовольствием, — как я встречусь тогда где-нибудь с нею — я ей ни за что не поклонюсь, хоть она себе тресни. Нет, мачеха, полно колотить тебе свою падчерицу! Скорее песок взойдет на камне и дуб погнется в воду, как верба, нежели я нагнусь перед тобою! Да я и позабыла… дай примерять очипок, хоть мачехин, как-то он мне придется!» Тут встала она, держа в руках зеркальце, и, наклонясь к нему головою, трепетно шла по хате, как будто бы опасаясь упасть, видя под собою, вместо полу, потолок с накладенными под ним досками, с которых низринулся недавно попович, и полки, уставленные горшками. «Что я, в самом деле, будто дитя, — вскричала она смеясь, — боюсь ступить ногою». И начала притопывать ногами все чем далее, смелее; наконец левая рука ее опустилась и уперлась в бок, и она пошла танцевать, побрякивая подковами, держа перед собою зеркало и напевая любимую свою песню:

 

Зелененький барвиночку,Стелися низенько,А ты, мылый, чернобрывый,Присунься блызенько!

Зелененький барвиночку,Стелися ще нызче!А ты, мылый, чернобрывый,Присунься ще ближче!

 

Черевик заглянул в это время в дверь и, увидя дочь свою танцующею перед зеркалом, остановился. Долго глядел он, смеясь невиданному капризу девушки, которая, задумавшись, не примечала, казалось, ничего; но когда же услышал знакомые звуки песни, — жилки в нем зашевелились; гордо подбоченившись, выступил он вперед и пустился в присядку, позабыв про все дела свои. Громкий хохот кума заставил обоих вздрогнуть. «Вот хорошо, батька с дочкой затеяли здесь сами свадьбу! Ступайте же скорее: жених пришел!» При последнем слове Параска вспыхнула ярче алой ленты, повязывавшей ее голову, а беспечный отец ее вспомнил, зачем пришел он. «Ну, дочка! пойдем скорее! Хивря с радости, что я продал кобылу, побежала, — говорил он, боязливо оглядываясь по сторонам, — побежала закупать себе плахт и дерюг всяких, так нужно до приходу ее все кончить!» Не успела переступить она за порог хаты, как почувствовала себя на руках парубка в белой свитке, который с кучею народа выжидал ее на улице. «Боже, благослови! — сказал Черевик, складывая им руки. — Пусть их живут, как венки вьют!» Тут послышался шум в народе: «Я скорее тресну, чем допущу до этого!» — кричала сожительница Солопия, которую однако ж с хохотом отталкивала толпа народа. «Не бесись, не бесись, жинка! — говорил хладнокровно Черевик, видя, что пара дюжих цыган овладела ее руками, — что сделано, то сделано; я переменять не люблю!» — «Нет! нет! этого-то не будет!» — кричала Хивря, но никто не слушал ее; несколько пар обступило новую пару и составили около нее непроницаемую, танцующую стену.

Странное неизъяснимое чувство овладело бы зрителем, при виде, как от одного удара смычком музыканта в сермяжной свитке, с длинными закрученными усами, все обратилось, волею и неволею, к единству и перешло в согласие. Люди, на угрюмых лицах которых, кажется, век не проскальзывала улыбка, притопывали ногами и вздрагивали плечами. Все неслось. Все танцевало. Но еще страннее, еще неразгаданнее чувство пробудилось бы в глубине души при взгляде на старушек, на ветхих лицах которых веяло равнодушие могилы, толкавшихся между новым, смеющимся, живым человеком. Беспечные! даже без детской радости, без искры сочувствия, которых один хмель только, как механик своего безжизненного автомата, заставляет делать что-то подобное человеческому, они тихо покачивали охмелевшими головами, подтанцывая за веселящимся народом, не обращая даже глаз на молодую чету.

Гром, хохот, песни слышались тише и тише. Смычок умирал, слабея и теряя неясные звуки в пустоте воздуха. Еще слышалось где-то топанье, что-то похожее на ропот отдаленного моря, и скоро все стало пусто и глухо.

 

Не так ли и радость, прекрасная и непостоянная гостья, улетает от нас, и напрасно одинокий звук думает выразить веселье? В собственном эхе слышит уже он грусть и пустыню и дико внемлет ему. Не так ли резвые други бурной и вольной юности, по одиночке, один за другим, теряются по свету и оставляют наконец одного старинного брата их? Скучно оставленному! И тяжело и грустно становится сердцу, и нечем помочь ему.

 

1829

 

rushist.com

птица - The Dream-Quest of Unknown Kaganate

Ф.Я. Прийма нашёл схождения «Сказки о рыбаке и рыбке» с духовным стихом о Голубиной книге, в которой упоминается птица Строфилус.На связь через образ «Строфилус-птицы пушкинской сказки со стихом о Голубиной книге указал М. Мурьянов». В русских духовных стихах о Голубиной книге, то есть глубинной, древней и мудрой, Строфилус – «всем птицам мать». Живёт среди «моря-океана», подобно Алконосту. Поутру, после того, как Строфилус «вострепенётся», на всей земле начинают петь петухи. Прийма полагает, что Пушкин знал стихи о Голубиной книге. Сведения о них он мог получить от собирателя фольклора П.В. Киреевского. Не исключает он и вероятности непосредственного слушания поэтом «калик перехожих» – знатоков духовных стихов.Мифический Строфилус упоминается поэтом в эпизоде сказки о старухе, ставшей «римским папой» (или, в простонародной передаче, «римской папой». Этот эпизод Пушкин исключил из окончательной редакции своего текста. В нём золотая рыбка удовлетворила желание старухи. Старик, возвратившись с моря, видит «монастырь латынский»:

Перед ним вавилонская башня,На самой на верхней на макушкеСидит его старая старуха,На старухе сарачинская шапка,На шапке венец латынский,На венце тонкая спица,На спице Строфилус-птица.

В «Стихе о Голубиной книге» о Строфилусе говорится:

Живёт та птица посреди моря,Она есть и пьёт повеленное,После полуночи во втором часуСтрефел-птица встрепехнётся,Осветится в ту пору вся земля,Запоют петухи по всей земли.

Нам удалось обнаружить упоминание Строфилуса и в духовном стихе «Егорий Храбрый», текст которого записан В.И.Далем на Урале. В нём есть подробности описания таинственной птицы, отсутствующие в «Стихе о Голубиной книге»:

И ещё Егорий наезжаючиНа те ворота кесарийския, иерусалимския, – На воротах сидит Острафил-птица,В когтях держит осетра-рыбу,Не добре Егорию льзя проехати.Святой Егорий глаголует:«Ох ты гой еси, матушка Острафил–птица!Ты не веруй сатане–врагу,Сатане–врагу со диаволом;А ты веруй самому Христу,Самому Христу, царю небесному.Полети ж ты, птица, на сини моря,Пей и ешь повеленное,Повеленное, благословенноеИ детей води на синё море».

В другом варианте этого же стиха:

А святый Егорий проглаголует:«О ты, матушка, Стратим-птица!Возвейся под небеса,Полети на Океан-море,Ты и пей и ешь в Океане-море».По Божьему повелению,По Егорову молению,Подымалась Стратим-птица под небеса,Полетела она на Океан-море,Она пьёт и есть на Океан-море,И детей выводит на Океан-море.

Образ Георгия Храброго, без сомнения, интересовал А.С. Пушкина, о чём свидетельствует записанная им на Урале «Сказка о Георгии Храбром и о волке», о которой говорилось выше. И сказка, и духовный стих о Георгии Храбром во многом тождественны. И если суждения Приймы о знакомстве А.С.Пушкина со «Стихом о Голубиной книге» может подвергнуться сомнению, то вероятность сведений о Строфилусе, почерпнутых в духовном стихе «Егорий Храбрый», несомненна.Эпизод о старухе-папессе поэт вычеркнул из основного текста, почувствовав, вероятно, его чужеродность, несоответствие русскому строю жизни и исторической реальности. Можно также предположить, что это было связано с другими творческими замыслами Пушкина, в частности с созданием «Сказки о золотом петушке», в которой наблюдается перекличка с текстом вычеркнутого отрывка.Особенно заметно это на лексическом уровне. И в том, и в другом случае неизменны две детали: «сарачинская шапка» и «тонкая спица». В тесте чернового отрывка читаем:

На старухе сарачинская шапка,На шапке венец латынский,На венце тонкая спица,На спице Страфолус птица.

В «Сказке о золотом петушке»:

Вот мудрец перед ДадономСтал и вынул из мешкаЗолотого петушка.«Посади ты эту птицу, –Молвил он царю, – на спицу…»– – – – – – – – – – – – – – Вдруг в толпе увидел он,В сарачинской шапке белой,Весь как лебедь поседелый,Старый друг его, скопец…– – – – – – – – – – – – – –

И в глазах у всей столицыПетушок спорхнул со спицы,К колеснице полетел, И царю на темя сел…

Сарачинский от слова «сарацин» – значит мусульманин, неверный. Сарачинская шапка на мудреце-звездочёте говорит о его принадлежности к мусульманскому миру, Востоку. Сарачинская шапка на старухе – указание на то, что она, став Папой, изменила веру на латинскую, то есть католическую, в народном понимании – в басурманскую. В духовном стихе «Егорий Храбрый и царище Демьянище» стойкий святой Егорий Храбрый на принуждение царём принять латинскую веру неизменно отвечает:

«Я умру за веру христианскую,Не покину веру христианскую,Не буду веровать во латынскую,Латынскую, басурманскую!»

Итак, единым общим источником наших представлений о золотой рыбке и золотом петушке являются не столько немецкая сказка «Рыбак и его жена» и повесть Вашингтона Ирвинга «Легенда об арабском звездочёте», сколько русский духовный стих. Что за чудесная, магическая, роковая «золотая» рыбка и «золотой» петушок? Откуда они пришли? Почему всё дарят и вдруг всё отнимают у неразумных, жадных, зарвавшихся старухи и Дадона, которых безмерно одарили? «Чего тебе надобно, старче?» – какой-то вечный библейский вопрос, типа «Камо грядеши» или «Что есть истина?»Не является ли мифический Строфилус, птица великая и «страховитая», как она характеризуется в духовном стихе, прообразом и золотой рыбки, и золотого петушка? Строфилусу приписывается управление судьбой не только отдельного существа, но и всего мира. Ему отводится роль предвестника конца мира, «светопреставления». Он олицетворяет свободную стихию моря. Он её повелитель. В духовном стихе Строфилус неразрывно связан с темой синего моря – («океана-моря»), как и золотая рыбка в сказке. http://orenlit.ru/tvorchestvo/kulturnyiy-sloy/yaik-strofilus-ptitsa-samozvantsyi-i-skazka-o-ryibake-i-ryibke.html

Крапивник оставил большой след в культурном наследии самых разных народов Европы. У древних кельтов он считался священной птицей: ирландцы называли его «Drui-en», что буквально означало «птица друидов», то есть птица замкнутой касты жрецов и поэтов, а у древних валлийцев слово «Dryw» обозначало как друидов, так и самого крапивника. Кельты верили, что крапивник, которого ассоциировали с богом грома Таранисом, принёс людям с небес на Землю огонь, хотя и сжёг себе при этом крылья. Единственной птицей, не поделившейся с ним своими перьями, оказалась сова, и в наказание за это она стала вынуждена жить одна, поскольку другие птицы начали её сторониться. Жители острова Мэн верили, что крапивник когда-то был злым эльфом, превращённым в птицу, и совершали над ним ритуальное убийство. Вплоть до недавнего времени на День Святого Стефана (26 декабря) у ирландцев существовал обычай поймать и убить крапивника и подвесить его тушку на шесте, что символизировало уход Старого года.В фольклоре многих народов Западной Европы широко известна притча о том, как крапивник стал «Царём птиц». Первоначальный источник этой притчи точно не определён, однако полагают, что первым её рассказчиком мог быть древнегреческий баснописец Эзоп. Суть притчи заключается в том, что разные птицы устроили между собой соревнование, кто из них взлетит выше других. Самой сильной птицей оказался орёл, и он поднялся в воздух выше всех. Однако у него в перьях спрятался маленький крапивник, и когда орёл в зените уже был готов объявить себя царём, крапивник оторвался от него и взлетел на несколько дюймов выше. След «королевского» происхождения крапивника дошёл до нас в названии этой птицы на нескольких европейских языках. Уже древнегреческие философы Аристотель и Плутарх называли эту птицу Basileus («король») или Basiliskos («королёк»). В современном немецком языке имеется более 400 диалектных синонимов крапивника, причём основные так или иначе имеют царский корень: например, слово «Zaunkönig» буквально означает «Царь оград». Крапивник оставил свой след и в русской классической литературе. В рукописном варианте «Сказки о рыбаке и рыбке» А. С. Пушкина имеются такие строки:

Перед ним вавилонская башня.На самой на верхней на макушкеСидит его старая старуха.На старухе сорочинская шапка,На шапке венец латынский,На венце тонкая спица,На спице Строфилус-птица.

Поскольку ранее в русской литературе птица с таким именем не встречалась, известный русский литературовед М. Ф. Мурьянов провёл исследование на тему источника данного выражения. В результате учёный пришёл к выводу, что имя птицы Пушкин скорее всего позаимствовал из материалов средневековой латинской лексикографии, где оно упоминается как strofilus со ссылкой на английскую рукопись 1200 года, или правильнее trochilus — производное от ионийско-аттического слова τρόχίλός, которым древние именовали крапивника.

harllatham.livejournal.com

Гоголь «Сорочинская ярмарка» – краткое содержание по главам

«Сорочинская ярмарка» – самая первая повесть знаменитого сборника Н. В. Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки».

Гоголь «Сорочинская ярмарка», глава 1 – краткое содержание

В летний день, посреди живописно обрисованной Гоголем роскошной украинской природы возы торговцев едут на Сорочинскую ярмарку. Направляется туда и крестьянин Солопий Черевик, которому надо продать десять мешков пшеницы и старую кобылу. Многие встречные, поравнявшись с Черевиком, снимают шапку и кланяются. Причина такой приветливости – сидящая на его возу чернобровая красавица-дочка Параска, девушка 18 лет. Вид телеги Черевика, правда, сильно портит сидящая рядом с Параской мачеха Хавронья (Хивря) – сварливая, гадкая баба, которая держит мужа под каблуком.

При переезде воза через реку Псёл Параска неожиданно слышит возглас: «Ай да дивчина!» Оглянувшись, она видит, что эти слова произнёс красивый парубок (парень) с огненными глазами, стоящий в толпе товарищей. Похвалив дочь Черевика, этот весельчак тут же называет «столетней ведьмой» её мачеху. Хавронья обрушивает на него с верха воза потоки площадной брани. Парубок в ответ при общем хохоте метко швыряет в неё комком грязи.

 

«Сорочинская ярмарка». Мюзикл, 2004 г.

 

Гоголь «Сорочинская ярмарка», глава 2 – краткое содержание

Остановившись у кума, Солопий Черевик бродит с дочкой по многолюдной Сорочинской ярмарке, ища, где продать пшеницу и кобылу. Неожиданно Параску дёргает сзади за рукав сорочки тот самый парень с яркими очами, что встретился на мосту. Он заводит с дивчиной сладкие речи о любви.

 

Гоголь. Сорочинская ярмарка. Аудиокнига

 

 

Гоголь «Сорочинская ярмарка», глава 3 – краткое содержание

Черевика тем временем отвлекает услышанный им вблизи себя разговор двух незнакомцев о пшенице. Один из них говорит, что хорошей торговли ждать нечего: ей мешает угнездившаяся в старом сарае на краю Сорочинской ярмарки нечистая сила. Проходя мимо этого сарая, люди видят, как в его слуховое окно выставляется ужасно хрюкающее свиное рыло. Не дай Бог, опять покажется красная свитка!

Солопий не дослушивает рассказа о том, что же это за красная свитка (кафтан). Он внезапно замечает, что его дочь обнимается с красивым парубком. Черевик вначале хочет прервать это принявшее чересчур страстный оборот свидание. Но парень объявляет себя сыном его близкого приятеля, Голопупенка и приглашает в известную всей Сорочинской ярмарке корчму, которую содержит одна жидовка. Увидев как парубок, молодецки, не поморщившись, осушает большую кружку горилки, Солопий проникается к нему уважением. Основательно подпив, он соглашается на просьбу выдать за парня Параску.

 

Гоголь «Сорочинская ярмарка», глава 4 – краткое содержание

Вернувшись домой, Черевик рассказывает своей супруге, Хивре, что просватал дочку. Узнав, что будущий зять – тот самый парень, который залепил по ней на мосту комком навоза, Хавронья пытается вцепиться Солопию в волосы. Черевик с сожалением осознаёт, что ему «придётся отказать доброму человеку» и искать для Параски другого жениха.

 

Гоголь «Сорочинская ярмарка», глава 5 – краткое содержание

Получив отказ от Черевика, Грицко (так зовут парня с огненными глазами) вечером сидит печальный посреди Сорочинской ярмарки. Узнав о причине его горести, торгующий у Грицко волов цыган обещает, что Черевик отдаст Параску. Взамен парень должен продать волов по дешёвой цене. Грицко вначале не верит цыгану, но взглянув на его язвительную, хитрую физиономию, на глаза, в которых как молния меняются обманные предприятия и умыслы, бьёт с ним по рукам.

Мюллер. Портрет Гоголя

Н. В. Гоголь, автор «Сорочинской ярмарки». Портрет работы Ф. Мюллера, 1841

 

Гоголь «Сорочинская ярмарка», глава 6 – краткое содержание

Черевик из опасения воров отправляется с кумом ночевать под возы. Его супруга Хивря, пользуясь тем, что «дурень ушёл», принимает у себя поповича Афанасия Ивановича. При попытке перелезть через плетень, попович обрушивается в заросли «змиеподобного злака крапивы». Утешая неловкого кавалера, Хивря потчует его в избе галушечками и пампушечками. Попович вскоре начинает умолять о кушанье, которое «послаще будет» – о любви Хавроньи. Но близ самой кульминации приятного свидания в дверь раздаётся сильный стук: Черевик с кумом неожиданно вернулись домой. Хивря наспех прячет любовника на положенных под потолком досках и бежит открывать.

 

Гоголь «Сорочинская ярмарка», глава 7 – краткое содержание

Солопий и кум вернулись потому, что провести ночь на Сорочинской ярмарке им показалось страшновато: там всё громче распространяются слухи о новом появлении красной свитки. Хивря, беспокойно поглядывая на доски под потолком, усаживает мужа и его спутников за стол. Слегка употребив горилки, кум Черевика начинает объяснять, о какой красной свитке ведутся речи.

Раз одного чёрта выгнали из пекла. Скрыв рога под шапкой, а когти на руках под рукавицами, этот нечистый повадился пьянствовать в сорочинском шинке. Пропившись дотла, он заложил свою красную свитку (кафтан) хозяину шинка – еврею. Сроком заклада был определён год, однако еврей, видя, что закладчик сгинул неизвестно куда, не дождался положенного времени и из корысти продал свитку за пять червонцев проезжему пану. Но через год чёрт явился за красной свиткой. Еврей прикинулся, что его не знает, а свитку и в глаза не видал. Нечистый ушёл, однако ночью в окна дома жида залезли свиньи на длинных ногах и угостили обманщика плетьми. Свитка с тех пор была уже несколько раз перепродана – и приносила несчастье всем своим хозяевам. Последний из них, мужик, торговавший маслом, смекнув, что из-за свитки ему не удаётся ничего продать, изрубил её топором и раскидал по Сорочинской ярмарке. С тех пор во время ярмарки чёрт со свиной личиной ходит и ищет куски свитки. Он нашёл уже их все, кроме левого рукава. Его появление вызывает на Сорочинской ярмарке разные несчастья…

Рассказ кума вводит окружающих в испуг и вдруг прерывается страшным происшествием. Одно из окон хаты, где сидят слушатели, внезапно выбивается, и в него выставляется ужасная свиная рожа!

 

Гоголь «Сорочинская ярмарка», глава 8 – краткое содержание

В хате поднимается паника и крики. Попович с громом и треском падает из-под потолка на пол. Его неожиданное появление усиливает страх и суматоху. Надевший вместо шапки горшок Черевик с криками: «Чёрт! Чёрт!» – бросается на улицу и бежит, пока не падает без сил на землю, чувствуя, как сверху на него наваливается ещё что-то тяжёлое…

 

Гоголь «Сорочинская ярмарка», глава 9 – краткое содержание

Крики будят спавших на улице цыган. Светя плошкой, они идут посмотреть, кто там поминает чёрта. При общем хохоте всем открывается странное зрелище лежащего с горшком на голове Черевика и растянувшейся поверх него Хиври. Кажется, что та собралась поездить верхом на муже.

 

Гоголь «Сорочинская ярмарка», глава 10 – краткое содержание

Остаток ночи Черевик и Хивря проводят в сарае у кума. Наутро Хавронья будит мужа, торопя его вести кобылу на Сорочинскую ярмарку, которая уже в самом разгаре. Солопий хочет умыться. Хивря подаёт ему вместо полотенца первую подвернувшуюся тряпку – и в ужасе откидывает её: тряпкой оказывается красный обшлаг свитки!

Перепуганный Черевик кое-как выводит кобылу и идёт с ней на ярмарку, не чая от своей торговли ничего хорошего. По дороге его останавливает высокий цыган, спрашивая, что он продаёт. «Ты разве сам не видишь?» – отвечает Солопий, но, обернувшись, замечает: кобылы нет. В руках у него одна узда, к которой привязан красный рукав свитки! В ужасе Солопий бросается бежать «быстрее молодого парубка».

 

Гоголь «Сорочинская ярмарка», глава 11 – краткое содержание

Несколько хлопцев хватают Солопия, крича, что он – вор, укравший кобылу у приезжего мужика Черевика. «Где видано, чтобы человек сам у себя крал что-нибудь?» – пытается оправдаться Солопий. Но парни, ничего не слушая, связывают его. Тут же подводят связанным и кума Черевика: оказывается, что он тоже бегал по ярмарке, как чумной, после того как, решив понюхать табаку, вытащил вместо него из кармана кусок красной свитки. Обоих схваченных отводят в какой-то сарай.

 

Гоголь «Сорочинская ярмарка», глава 12 – краткое содержание

В сарай, где плачут связанные Черевик с кумом, как бы невзначай заходит Грицко Голопупенко. Увидев Солопия, он тут же вызывается помочь ему, но выставляет и своё условие: выдать за него Параску. Черевик с радостью соглашается. Грицко мигает хлопцам, связавшим Солопия с кумом, и те развязывают обоих. Выясняется, что и кобыла Черевика нашлась – она уже у него дома.

Подошедший к Грицко после ухода Черевика цыган спрашивает: «Ну что, мы сделали своё дело? Волы теперь мои?» «Твои! Твои!» – с радостью подтверждает Грицко.

 

Гоголь «Сорочинская ярмарка», глава 13 – краткое содержание

Параска, сидя дома, смотрится в зеркало и вспоминает о встрече с очаровавшим её Грицко. Примеряя наряды, она пускается перед зеркалом в танец и запевает песню о любви. Вошедший в хату Черевик начинает плясать вместе с дочерью, а кум объявляет, что пришёл жених, и сейчас начнётся свадьба. Прибежавшая Хивря, махая руками, пробует помешать общему торжеству, но её оттесняет пара дюжих цыган.

Гоголь оканчивает «Сорочинскую ярмарку» описанием шумного свадебного пира. Однако в самом конце он примешивает к этой весёлой картине и нотку щемящей грусти, коротко замечая, что всё на свете преходяще, что радости, молодости и самой жизни неизбежно суждено окончиться. Этот краткий финальный аккорд светлой, солнечной «Сорочинской ярмарки» будет слышаться во всём дальнейшем творчестве Гоголя, с годами всё усиливаясь.

 

© Автор краткого содержания – Русская историческая библиотека.

 

rushist.com

Краткое содержание Гоголь Сорочинская ярмарка по главам для читательского дневника

Глава 1

Здесь Гоголь описывает природу Украины и то, как торговцы едут на сорочинскую ярмарку. Туда же направляется наш герой Солопий Черевик со своей красавицей дочкой по имени Параска. Именно поэтому пред их повозкой снимают шапку. Но весь  вид им портить жена Солопия Хавронья. Уж и сварливая она баба, держит его под своим каблуком. Едут они на ярмарку, чтобы продать пшеницу, да старую кобылу. Когда они проезжают реку, то слышат окрик одного парубка, уж больно он восхищается красотой дочки. Но вот мачеху он назвал "столетней ведьмой". Она же браниться на него, а в ответ он кидает в нее ком грязи.

Глава 2

Остановились они к куму. Солопий и его дочь пошли на ярмарку, чтобы найти, где можно было бы продать свой товар. Но вдруг Параску одергивает тот самый красавец, которого они видели на мосту, и начинает беседовать с ней о любви.

Глава 3

Тут Солопий услышал разговор двух мужчин о пшенице. Они говорили, что не стоит ждать хорошей торговли, так как в сарае на краю ярмарки есть нечистая сила, что когда люди проходят мимо него, даже боятся посмотреть, не дай бог еще аз увидеть красную свитку. Но он не успел дослушать, так как отвлекся на дочь, которая уже обнималась с парубком. Конечно, он сначала горел желанием прервать это, но когда узнал в нем сына приятеля, не стал этого делать. А парубок тем временем пригласил в корчму. Там Солопий увидел, как он осушил кружку горилки,  и у него сразу появилось к нему уважение. А когда выпил сам, то предложил парубку жениться на Параске.

Глава 4

Когда отец с дочерью возвращаются домой, то Солопий заявляет жене, что нашел Параске славного жениха. Но когда Хавронья узнает, что это тот самый наглец, кинувший в нее грязь, она чуть не выдрала все волосы Солопию. Тогда он просто говорит, что придется искать другого жениха.

Глава 5

Жена  все - таки заставляет Солопия отказать парню.  А он печальный сидит на ярмарке. Но тут он встречает цыгана, который обещает помочь ему, но тот должен продать всех волов дешевле. Сначала Грицко сомневается, взглянув на него и увидев его хитрое и язвительное лицо, соглашается.

Глава 6

Пока муж с кумом охраняют возы с товаром, Хавронья принимает у себя поповича. Она угощает его галушками и пампушками. Она притворяется, как будто смущается от его заигрываний. Но тут в дверь раздается стук и она говорит, что пришло много людей, поэтому ему необходимо спрятаться. Прячет его на досках, которые сделаны были в качестве полок.

Глава 7

Солопий и Кум вернулись, потому что по ярмарке прошел слух о красной свитке. Вот несколько знакомых и попросились с ночевкой к Цыбуле. Они выпивают. А Черевик просит рассказать кума про эту самую свитку.  Ну, так вот сидел как-то черт в корчме и пропил все, оставил он хозяину свою свитку, но сказал, что резе год вернется. А хозяин продал ее пану, а у пана украл цыган, который также ее продал. Вернулся черт, а свитки нет. У перекупщицы, которая купила, остановилась торговля, тогда она подсунула свитку мужику. Так и у него торговля встала. Так он взял и разрубил свитку и раскидал по округе. Теперь черт каждый год появляется на ярмарке и ищет свою свитку.

Но тут его рассказ прерывается, потому сто в окно показалась свинья.

Глава 8

Началась паника и крики. Попович упал с полок. Его появление еще сильнее усиливает панику. Черевик надел вместо шапки горшок и стал кричать: "Черт, черт!" и выскочил из хаты. Бросился бежать, куда глаза глядят, только чувствует, что на него что-то тяжелое давит...

Глава 9

Своими криками они разбудили всех цыган, которые спали на возах. Они отправились посмотреть, кто же так кричит и вспоминает черта. На Земле лежал Солопий, на голове у него был разбитый горшок, а сверху у него лежала его жена. Цыгане очень долго смеялись над ними, а те когда опомнились, стали таращится на окружающих.

Глава 10

На следующее утро Хавронья отправляет мужа продавать кобылу. Она подает ему полотенце, чтобы он один и лицо и замечает, что в руках у нее красная свинка. Она выбрасывает ее. А Черевик, который просто дрожит от страха, повел кобылу на ярмарку. К нему подходит цыган и спрашивает, что же он продает. Солопий как будто потянул лошадь за узду, но обнаружил, что она пропала, а вместо нее привязан красный лоскут. Он все бросил,  и пуститься бежать прочь.

Глава 11

Солопия в переулке поймали парни, которые стали обвинять его, что он украл лошадь. Но он пытается доказать обратное, но ему никто не верит, а его рассказ о красной свитке, только еще больше делает сложным его положение. Тут навстречу парни ведут связанного кума. Он хотел достать из кармана крест, но там его не обнаружил, а нашел там только червонную свитку, он бросился бежать. Кума тоже обвинили в распространении паники.

Глава 12

Солопий и его кум связаные. Они говорят друг другу о несправедливости. Но подходит к ним Грицко и говорит, что сможет их освоить при одном условии, если они сегодня, же сыграют свадьбу с Параской. Черевик, конечно же, соглашается. Он их развязывает и отправляет домой. Там уже ожидают покупатели. К Грицко подходит цыган и спрашивает, все ли сделано правильно. Он говорит, что все прошло хорошо, и он передает воды Власу.

Глава 13

Параска одна дома, любуется собой перед зеркалом и вспоминает Грицко. Она надевает наряды один за другим, танцует и поет о любви. В хату заходит ее ответ и тоже начинает танцевать. А кум говорит, что пришел жених и свадьба начинается. Тут заберет Хавронья, размахивает руками, но помешать уже не в силах. Начинается пышное празднество. Но автор подмечает, что любой пир и веселье когда-нибудь заканчивается.

Как бы не противилась Хивря, но все равно правда и справедливость взяла верх. Появлением черта автор указывает на прочность общества и на протяжении всего произведения высмеивает их и пороки.

Читать краткое содержание Сорочинская ярмарка. Краткий пересказ. Для читательского дневника возьмите 5-6 предложений

Оцените: Голосов: 28

Гоголь. Краткие содержания произведений

Картинка или рисунок Сорочинская ярмарка

Сорочинская ярмарка для читательского дневника

Другие пересказы для читательского дневника

  • Краткое содержание Самый богатый человек в Вавилоне Клейсона

    В данном произведение описываются тайны денежного благосостояния самого зажиточного гражданина Вавилона. И по нынешний день эти правила не утратили в своей актуальности

  • Краткое содержание Бажов Хрупкая веточка

    Данило с Катей жили дружно, в мире и согласии. Восемь сыновей у них было. А со временем и доченька появилась. Мальчишки все воспитанные были, смышленые. Как-то беда случилась, упал сын Митя, и горб у него появился. Повредил себе что-то

  • Краткое содержание Всадник без головы Майн Рид

    1865 год. Томас Майн Рид пишет роман «Всадник без головы». В основу произведения легли истории, произошедшие с автором в Америке. Главное, что сюжет касается героев, которые живут в 50-х.г.г. девятнадцатого века на территории Техаса.

  • Краткое содержание Похвала глупости Эразм Роттердамский

    Сатирическое произведение философа Эразма Роттердамского написано в сатирическом ключе и представляет собой монолог Глупости, которая похваляется своими славными делами и талантами.

  • Краткое содержание поэмы Беовульф

    В старой Дании появилось чудовище Грендель, которое убивает воинов, не даёт мирной жизни людям. Смелый Беовульф приплывает на помощь королю, которому отказались оказать поддержку другие.

chitatelskij-dnevnik.ru

Русские народные сказки - Сокровища народов мира притчи басни мифы сказки легенды

Еруслан Лазаревич

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь. У него было много во дворце князей, бояр и разных вельмож. Один был придворный, которого звали Лазарь Лазаревич, а жену его звали Устиньей.Родился у них сын, его прозвали Еруслан Лазаревич. Еруслан Лазаревич был маленький очень красивый. Его мать, бывало, выкупает, в колыбель положит, а он лежит хрусталь - хрусталем. Она не нарадуется, его поцелует и в щечки, и в глазки, а в губки три раза. Еруслан Лазаревич рос не по дням, а по часам, оказал свою силу богатырскую в полтора года: порвал шелковый полог и сломал стальную колыбель.Когда сравнялось Еруслану Лазаревичу лет четырнадцать, он стал ходить на боярский двор, с боярскими детьми шутки шутить. Как хватит за руку - руки нет, хватит за ногу - ноги нет. А кого по щеке легонько ударит, тот припадет к земле.Не понравились боярам шутки Еруслановы. Они стали жаловаться царю. Царь призвал Лазарь Лазаревича и говорит:- Вышли своего сына из моего государства, чтобы духа его здесь не было, за его шутки нехорошие.Лазарь Лазаревич заплакал, идет. Еруслан Лазаревич увидел из окна высокого терема и быстро выскочил навстречу ему и говорит:- Драгоценный мой родитель Лазарь Лазаревич, что вы так запечалились, повесили свою буйную голову на груди белые?- Эх, чадо мое милое, как же мне не гориться, не печалиться, не видали горя, теперь у нас горюшко большое.- Какое?- Царь велел тебе выехать из государства, чтобы духу твоего не было, за твои шутки нехорошие.А Еруслан говорит:- Это не горе, а радость, одна беда - нету под меня коня богатырского. Любой конь, положу руку на хребет - он падает на колени, А Еруслан Лазаревич и раньше просился у отца странствовать, но тот не отпускал - единственный сын, жалко было, и коня подходящего нет.Теперь делать нечего. Взял Еруслан Лазаревич белый шатер, плеточку ременную, уздечку шелковую, распрощался с отцом, с матерью, и пошел в путь-дорогу дальнюю, в дикую степь странствовать.Шел он бархатными лугами и дремучими лесами. И вздумалось ему о коне:- Где взять?Не заметил Еруслан Лазаревич, как вышел на широкую дорогу, она вырыта конными рытвинами в колено. И не заметил он, как поравнялся с незнакомым человеком на рыжем коне.Человек говорит:- Здорово, Еруслан Лазаревич.- Здорово, незнакомый человек. А откуда это видно, что я Еруслан Лазаревич?- Как же, я вас еще маленьким ребенком видел, я у вашего батюшки табун коней пасу тридцать три года в богатых лугах заповедных.- Не будет ли у вас коня богатырского, а то я какому коню руку на хребет ни положу, всякий на колени падает.Конюх отвечает:- Есть конь - буря, по прозванию Вихрь, поймаешь - будет твой.Шли они по дороге и вышли к хрустальному озеру. Лес кончился и на опушке стоит огромный дуб, раскинул свои ветви шатром. И от этого леса, глаз не охватит, лежала дикая степь бесконечная. Вот конюх и говорит:- Еруслан Лазаревич, отдыхай под этим дубом, а завтра я сюда пригоню коней поить, и ты сам увидишь - он будет впереди бежать.Конюх поехал, а он разбил белый шатер, постлал войлочек косятчатый, седелечко черкасское и лег спать.Проснулся - солнце было уж под дубом. Подошел он к хрустальному озеру, умылся ключевой водой, утерся белым полотенцем и поджидает табун.Вдруг видит он, как будто клубами пыль летит, он поднялся и смотрит - впереди конь бежит, под ним земля дрожит, изо рта огонь пышет, из ноздрей дым валит, из-под копыта искры летят.Конь стал пить, грива на обе стороны развалилася, завилась вся кольцами.Закипела в Еруслане Лазаревиче кровь молодецкая, он подбежал к коню быстро, как летящая стрела из тугого лука. Подбежал, дал ему по гребню изо всей силы - конь как пил, так и пьет, будто не заметил.Еруслан Лазаревич постлал войлочек косятчатый, на этот войлочек положил седелечко черкасское, подтянул подпругами, уздечку набросил шелковую, плеточку взял ременную, взмахнул - и на коня.Конь как будто почуял хозяина или седока, пошел степенным шагом, а сам храпит, как лютый зверь, ушами водит, копытами бьет.По щоточки в землю погружается, а когда щоточки отряхивает, за две версты камешки выкидывает.Еруслан Лазаревич глянул, а табун еще пьет, далеко конь уехал. Он остановился, стал поджидать.Когда подъехал конюх, Еруслан Лазаревич отблагодарил его, достал ему несколько монет Золотых, распрощался и поехал.Едет и размышляет сам с собой:- Что это за имя коню - Вихрь? Дай, я назову его Аршавещий.Размахнул ладонь, потрепал его по крутой шее.- Конь ты мой возлюбленный, имя тебе Аршавещий, буду я тебя холить и беречь, ты меня носи по дремучим лесам и диким степям, ты меня признай как молодого хозяина.Ехали они лесами и полями и наехали на белый шатер, у этого шатра стоял рыжий конь и ел белоярую пшеницу. Он спрыгнул у пустого коня . Аршавещий стал есть белоярую пшеницу, а тот конь отошел и стал щипать шелковую травушку, зеленую муравушку. Еруслан Лазаревич зашел в белый шатер, там лежит спящий богатырь.Еруслан Лазаревич хотел его убить, да говорит сам себе:- Не честь, не слава доброму молодцу, русскому богатырю убить сонного, что мертвого. Дай, я лягу на другой конец шатра и сосну. Он лег и заснул.Просыпается богатырь, хозяин шатра, глядит: неизвестный богатырь спит в его шатре, а неизвестный конь ест белоярую пшеницу, а его конь ест шелковую траву. Он выхватил меч, хотел отрубить голову, хотел убить Еруслана, да тоже подумал:- Не честь мне убивать сонного, что мертвого. Дай-ка я его разбужу.Разбудил и начал придираться, и назвал Еруслана Лазаревича мерзавцем, а он сел, глядит богатырю прямо в глаза и говорит:- Нехороший ты человек и негостеприимный. А вот мы, русские, так не делаем. Ты бы меня раньше напоил, накормил, расспросил, кто я, откуда, а потом мы бы сели на своих коней, поехали в дикую степь, обернули бы свои дальномерные копья тупыми концами и вдарили бы друг другу в груди, и было бы видно, как на ладони, кто из нас мерзавец , ты, аль я.Убедил Еруслан Лазаревич того богатыря, он извинился, сразу так и сделал, пригласил его к столу, поели, попили, поговорили. Сели на добрых коней и поехали в дикую степь. Это не два вихря разметаются, не два орла разлетаются, а два богатыря на своих добрых конях в дикой степи разъезжаются.Разъехались они далеко, обернули свои долго-мерные копья тупыми концами и ударили друг друга в груди. Получился гром и сверкнули будто молнии (они в латах оба).Неизвестный богатырь вывалился из седла, как овсяный сноп, а Арша-вещий притиснул его левым копытом к земле.Еруслан Лазаревич соскочил со своего коня, поспешно поднимает богатыря, обнял, поцеловал и спрашивает:- Ну, кто мерзавец ? Ты, аль я?Тот богатырь отвечает:- Я богатырь персидской земли, ты мой будешь названный больший брат. Биться никогда не будем, а если будем, то на кого ты, на того и я.А Еруслан Лазаревич говорит:- Я русский богатырь, буду биться за русский народ и за русскую землю.Так они взяли своих коней в повода и пошли.Дошли до шатра, выпустили коней, дичь убили, обед сварили. Еруслан у богатыря погостил недель пять или шесть, а то и более.Распростился и поехал.Еруслан ехал месяц, два, три. Наехал на белый шатер, входит, в нем сидят три сестры.Две за ручной работой: одна вышивает золотом и серебром по малиновому бархату, другая нижет крупный жемчуг, будто на ожерелье, третья готовит обед.Большая сказала:- Милости просим.Средняя сказала:- Рады незваному гостю.Младшая сказала:- Просим к столу на хлеб, на соль. Ну, он не стал отказываться - пообедал с ними, посидели, поговорили.Он пригласил их всех трех в заповедных дугах пройтись.Большая и средняя отказались, а меньшая пошла. Идут они по дикой степи, он и спрашивает:- Есть ли на свете такой храбрый богатырь, как Еруслан Лазаревич?И показывает на свои белые груди.- Я видеть не видела, а слыхать слыхала. Есть богатырь Ивашка Белая Епанча Сорочинская Шапка; мимо него зверь не проскакивал, птица не пролетывала, а богатырь тем более никогда не проезживал.Немного молчания, идут они дальше. Он и спрашивает:- Есть ли на свете такая красавица, как вы? Она опустила глаза вниз и ответила, -так речь и полилась, как ручеек зажурчал:- Что я за красавица?! Я перед красавицей, как темная ночь перед днем.- А где же есть краше тебя?- Я видеть не видела, а слышать слышала, что у царя Вахрамея есть дочь Настасья Вахрамеевна, вот, действительно, красавица. Она свежа, как вешний цвет, ростом она, как пальма высокая, ходит, как лебедь в вольных водах плывет, грудь ее, как пена морская, щеки ее, как огненные ананеты , губы ее, как розы, рдеют, в глазах ее огонь горит, в косе месяц блестит, свет белый затмевает, а ночью землю освещает. Станом она становитая, на деле деловитая, походка часта и речь густа, посмотрит, как златом подарит.Закипела у Еруслана Лазаревича кровь молодецкая: умереть, а Настасью Вахрамеевну поглядеть. Походили, погуляли, возвратились в шатер. Он у них погостил неделю или поболее, поблагодарил за хлеб, за соль, вышел, подошел к Аршавещему. Меньшая сестра вышла проводить. Жалко больно ей. У нее две алмазные слезинки выкатились из глаз. А он наклонился в седле и сказал ей шёпотом несколько слов, чтоб птицы небесные не подслушали, а ветры буйные не разнесли слов его:- Не плачь, красавица, жив буду - вернусь. Сказал и поехал. Она долго все смотрела, пока не скрылся с глаз. Потом пошла в шатер.Он ехал, ехал, месяцы, годы, вдруг встречается ему старый, старый старичок, уж другой век живет (больше ста лет) и говорит:- Здравствуй, Еруслан Лазаревич.- Здравствуй, дедушка, а откуда видно, что я Еруслан Лазаревич?- Как же, дорогой мой, я ведь из русского царства, я тебя еще малым ребенком знал.- Куда ты идешь?- Куда глаза глядят.- Почему ты не живешь в России, ведь пословица говорит: “Где родился, там и годился”.- Эх, дорогой мой, ты еще молод, ты не знаешь ничего. Враг нашел войной и распорушил все государство, камня на камне не оставил. Всех старых и молодых людей побил, остальных в полон забрал, в темницу посадил, глаза повыколол, там же в темнице твои отец и мать.Еруслан Лазаревич достал несколько монет на прожиток, тронул шпорами коня под бока и полетел, как вихорь. Конь не шел и не бежал, а как по воздуху летел, промеж ног летели темные леса, бархатные луга, реки серебряные.Опустился прямо около темницы, там стоит тридцать человек стражи. Он начал просить, чтобы открыли темницу, чтоб он милостыню мог подать. Ему не открыли. Тогда он выхватил меч, вправо махнет улица, махнет влево - переулочек.Побил всех, открыл двери:- Добрый день, счастливая минута! Узнали его отец с матерью по голосу, стали плакать и рыдать, а он и говорит:- Драгоценные мои родители, батюшка Лазарь Лазаревич и матушка Устинья и вы, люди добрые, не плачьте, а скажите, могу ли я вам помочь в беде?- Можно помочь, нужно ехать в тридевятое царство к царю Огненный Щит Пламенные Копья, отруби ему голову, вынь желчь и помажь нам глаза, и мы прозреем.Он подал им несколько монет золотых, вскочил на Аршавешего и полетел, как горный орел.Ехал он ехал и наехал на бранное поле.Он крикнул:- Есть ли кто в той рати живой? Ни звука, только черные вороны сидят и каркают.На второй раз тоже никто не ответил. Он крикнул в третий раз. Ответила голова величиной с пивной котел, промеж глаз целая пядь.- Я не жива, не мертва. Добрый человек, русский богатырь Еруслан Лазаревич, ты едешь к царю Огненный Щит Пламенные Копья, поедешь по бранному полю, увидишь мое туловище, под ним мой меч - кладенец, в нем секрет таится, он тебе пригодится. Когда будешь подъезжать, царь будет огнем жечь, пламенем палить, ты пади на одно колено и скажи: “Я еду, Огненный царь, к тебе служить верой и правдой”.Как он уверится в тебе, ты махни мечом и отруби ему голову. Вельможи будут говорить: “Прибавь, прибавь”, а ты скажи: “Русский богатырь раз бьет, не прибавляет”, выковырни желчь и езжай. На обратном пути голову к туловищу подкати, помажь живьем, я оживею и буду тебе помогать, буду твоим названным братом.Пошел Еруслан Лазаревич, идет - недалеко туловище лежит, поднял, там меч-кладенец. Он взял и пошел. Подошел к границе царства Огненный Щит Пламенные Копья. Увидел его царь, начал огнем жечь, пламенем палить (у, страсть какая!).Еруслан Лазаревич спрыгнул с Аршавещего, пал на одно колено:- Ваше императорское величество, я еду вам служить верой и правдой.Тут и поговорили они.Полюбил его царь. Стали ходить они рядом, разговаривать о деле и шутки шутить. Идут они раз рядом, Еруслан Лазаревич ударил наотмашь царя мечом по шее, как колдунов бьют, голова и отлетела.Вельможи кричат:- Прибавь! Прибавь!Он говорит:- Русские богатыри раз бьют, не повторяют. Открыл череп, вынул желчь, сел и поехал в обратный путь. Доехал он до бранного поля, подкатил ту голову к туловищу, помазал, и богатырь оживел, оказалось, он был богатырь турецкой земли. Они побратались, и он дал слово Еруслану Лазаревичу, что он против русского богатыря и против русского народа не будет воевать. Богатырь дарил ему меч, но Еруслан Лазаревич отказался, говорит:- Вот, меньшой брат, тебе твой меч, у меня есть свой из чистого булата, надежный.Распростились, и поехал Еруслан Лазаревич в свое государство. Приходит он в темницу, помазал незрячим зрение , люди все прозрели, а Еруслан Лазаревич начал поднимать войной на белого царя, собрал он старых и малых, мужей и жен и пошел на белого царя войной. Расшиб все государство белого царя, камня на камне не оставил, все распорушил на мелкий песок. Вернулся в свое русское царство и сказал:- Русский народ, русская земля непобедимы никем и никогда, никто не удержался на русской Земле, много здесь было врагов-недругов, но каждый здесь поскользнулся и сломал себе голову. Чужое мило - идите враги мимо. Кто на русскую землю с мечом придет, под мечом и помрет.Еруслан Лазаревич установил порядки в своем государстве, распрощался с отцом с матерью и поехал глядеть Ивашку Белая Епанча Сорочинская Шапка.Видели Еруслана Лазаревича сидючи, да не видели едучи.Ехал он год, а может два. Этого мне не знать, мое дело только сказки казать.Когда Еруслан Лазаревич подъехал к границе, где разъезжал Ивашка Белая Епанча Сорочинская Шапка, тот увидел его и зашумел громовым голосом, как будто буря загрохотала:- Мимо меня птица не пролетывала, зверь не прорыскивал, богатырь не проезживал, а это что за мерзавец такой?Вскочил на коня и подъезжает к Еруслану Лазаревичу. И завязался у них ожесточенный бой. Бились они трое суток на своих добрых конях. Кони устали, они пустили коней и стали биться врукопашную. Ивашка Белая Епанча Сорочинская Шапка забил Еруслана Лазаревича по колено в землю и ранил его в левую ногу выше колена. Еруслан Лазаревич размахнул свой меч-кладенец и ударил Ивашку плашмя в темя, он упал. Еруслан отрубил Ивашке голову. Сам достал платок, перевязал рану и прямо тут на стене и лег.От такой большой усталости он спал девять Зорей.Когда он проснулся, убил дичь, сделал горячий обед, положил руку на Аршавещего, а конь будто устал. Еруслан решился тут побыть. Побыл месяца два, конь отгулялся. Оседлал он его и поехал к царю Вахрамею. Царь его встречает, привечает, как самого дорогого гостя, сразу узнал, что он побил Ивашку Белая Епанча Сорочинская Шапка (ведь его границы защищал Ивашка), пригласил его в палаты белокаменные.Когда они садились обедать, напротив него порожний золотой прибор стоял. Он подумал - сейчас выйдет и дочь.Когда она отворила дверь, у них глаза встретились, у Еруслана Лазаревича вскипела кровь молодецкая, и он сразу сделал предложение отцу о ее руке.Отец не стал прекословить, дал согласие выдать дочь за Еруслана Лазаревича, ведь знал, что силой возьмет.Они золотые венцы принесли, свадьбу сыграли.С женой Еруслан Лазаревич прожил года три, у них народился сын, назвали его Александром.Когда Александру было три года, Еруслан Лазаревич говорит жене:- Надоест мне скоро дом, пойду в дикую степь поразгуляюсь.Тут жене подает два платка и камешек бриллиантовый с яичко и говорит:- Будут платки чистые - я жив, грязные - мертв. Вот бриллиантовый жемчуг с куриное яичко, если сияет, я жив, если потух - я мертв.Распрощался и уехал. Прошел год, два, шестнадцать лет. Александру исполнилось девятнадцать, он осмелился и спрашивает;- Мама, был у меня папа?Она отвечает:- Был русский богатырь, но он уехал странствовать.И вынула два платка и камушек.- Папа сказал, если жив я, то платки чистые и камень сверкает. Так оно пока и есть. Значит, живой он.Александр положил все это в карман, купил коня, убранство, сел и поехал отца искать. Долго ездил.В деревню или в город заедет, спрашивает:- Проезжал ли здесь богатырь Еруслан Лазаревич?- Проезжал лет пять-семь назад. Путь держал в Индию.В другой деревне:- Проезжал года три назад, путь держал в Китай.Ездил он ездил, и встретился с отцом, разъехались они, обернули свои копья долгомерные тупыми концами и вдарили друг друга в груди. Александр так и покатился на траву, как шар, и выронил камень отцовский.Еруслан Лазаревич сразу догадался, что Александр его сын. Он спрыгнул с коня, поднял его, поцеловал три раза.- Чадо мое возлюбленное, ты еще молод со мной биться, тебе еще не по плечу.- Папа, поедем домой, мама тебя сколько ждет, у нее уже вся молодость прошла.Еруслан Лазаревич так и решил, приехал к своей жене, взял их и поехал в свое государство.- Эх, -говорит, -пойду в свою землю. Ведь если помирать, так там, где родился.Приехал в свое государство, прожил двести лет и помер.Много на русской светлой земле богатырей и поныне, так эти богатыри Еруслану Лазаревичу внуки и правнуки.Сказка вся, а присказка будет завтра после обеда, поевши мягкого хлеба.

| | | || || | .

Наш опрос - займет не более 30 секунд
Статистика

Онлайн всего: 2

Гостей: 2

Пользователей: 0

Администратора не было более 2 недель
// Яндекс.Метрика PR-CY.ru

sokrnarmira.ru

Как немецкая камбала братьев Гримм стала русской Золотой рыбкой? | Культура

В рукописи поэта эта сказка помечена как «18 песнь сербская», что говорит о том, что поначалу он хотел включить её в свой цикл «Песни западных славян». Об этом свидетельствует и её нерифмованный сказовый стиль.Сравните, например:

«Жил старик со своею старухойУ самого синего моря;Они жили в ветхой землянкеРовно тридцать лет и три года…»

с отрывком из «Песен…»:

«Полюбил королевич Яныш Молодую красавицу Елицу, Любит он ее два красные лета, В третье лето вздумал он жениться…»

Если с размером всё ясно, то с народными источниками сюжета дела обстоят сложнее.Какое-то время считалось, что основой произведения Пушкина была аналогичная сказка, отраженная в сборнике русских народных сказок А. Афанасьева (более нигде в русском фольклоре подобный сюжет не встречается). Но М. Азадовский вполне справедливо указал, что сказка в сборнике настолько похожа на вариант Пушкина, что почти наверняка мы имеем дело с обратным заимствованием, когда авторское произведение уходит в народ (также произошло и с «Коньком-Горбунком» Ершова).

Зато подобный сюжет мы легко можем обнаружить в сборнике братьев Гримм в «померанской» сказке «О рыбаке и его жене». Давайте же посмотрим, как гениальное перо Пушкина превращает немецкую сказку в исконно русскую.

Во-первых, поэт заменяет волшебную камбалу (которая к тому же заколдованный принц) на золотую рыбку без родословной. Хотя почему же без родословной? Похожий образ можно встретить в былине о Садко, где герой ловит в озере Ильмень «рыбу — золотое перо».

Из былины о Садко:«…Закинули тоньку в Ильмень-озеро, Добыли рыбку — золоты перья; Закинули другую тоньку в Ильмень-озеро, Добыли другую рыбку — золоты перья; Третью закинули тоньку в Ильмень-озеро, Добыли третью рыбку — золоты перья».

Пушкин даже хотел перенести действие сказки на это самое озеро (первый зачин сказки звучал так: «На Ильмене на славном озере…»), но потом оставил «самое синее море». Возможно из-за поэтического эффекта, когда «гнев» моря нарастает сообразно амбициям старухи (в сказке Гримм оно тоже меняется).

«Видит, — море слегка разыгралось…»«Помутилося синее море…»«Не спокойно синее море…»«Почернело синее море…»«Видит, на море черная буря…»

Если у Гримм старуха сразу требует себе новый дом, то у Пушкина появляется, ставшее хрестоматийным, корыто. Была в немецкой сказке и сцена, где жена рыбака просит сделать её самим… римским папой! Столь забавная просьба брала свои истоки в средневековой легенде (порождённой падением нравов в Ватикане IX—X вв.) о том, что одно время в Риме действительно правила женщина под именем Иоанна VIII. Пушкин шутку оценил и даже написал этот отрывок.

«Воротился старик к старухе.Перед ним монастырь латынский —На стенах монахиПоют латынскую обедню.Перед ним вавилонская башня.На самой на верхней на макушкеСидит его старая старуха,На старухе сорочинская шапка,На шапке венец латынский,На венце тонкая спица,На спице Строфилус птица».

Но в окончательную версию он так и не вошёл, потому что «латынская обедня» сразу лишала сказку русского колорита. Впрочем, и колоритом Гримм прямо говорит: «Ступай домой, сидит она снова на пороге своей избушки» — возмущённая Золотая рыбка впервые не отвечает на просьбу:

«Ничего не сказала рыбка,Лишь хвостом по воде плеснулаИ ушла в глубокое море…»,

что усиливает развязку, которая позже войдёт в поговорку:

«Долго у моря ждал он ответа,Не дождался, к старухе воротился —Глядь: опять перед ним землянка;На пороге сидит его старуха,А пред нею разбитое корыто».

Так сказка из немецкого сборника стала исконно русской — и по слогу, и по духу.

На этом рассказ о сказках Пушкина не закончен. До встречи!

shkolazhizni.ru


Смотрите также